М.Ю. Лермонтов ≈ один из самых загадочных и трудно анализируемых авторов великой русской литературы XIX в. Многое служит этому причиной: и глубокое своеобразие лермонтовского романтизма, и весьма отчётливо проглядывающее в нем демоническое начало, своего рода онтологическое ╚оправдание зла╩ (перефразируя В. Соловьёва), и просто совершенство художественной структуры произведений ≈ чрезвычайная сложность их проблематики, сюжетно-композиционной и образной составляющей.
В этой связи специфика изображения народного характера ≈ одна из ключевых категорий при анализе произведений русской литературы XIX в. ≈ применительно к роману ╚Герой нашего времени╩ либо игнорируется, либо подчиняется нехитрой, но отшлифованной (теперь уже) веками литературоведческих штудий формуле: проклятое самодержавие угнетает всех и вся, соответственно, ╚водяное общество╩, в котором ╚томится╩ главный герой, отвратительно и ничтожно; горцы, контрабандисты и прочая публика того же сорта ≈ люди, исполненные самых высоких достоинств (╚борются за свободу╩); Максим Максимыч ≈ человек хотя и хороший, но, к сожалению, ординарный (╚...тупые Максим Максимычи╩, ≈ аттестует лермонтовского героя незабвенный В.Г. Белинский), ≈ весь этот идеологический (точнее, позитивистский социологический) скелет, обросший соответствующей терминологией, без труда обнаруживается в самых разнообразных исследованиях самых разных эпох. Так ли это на самом деле и можно ли вообще говорить о том, что категория народного характера присутствует в лермонтовском творчестве?
Безусловно, народный характер в изображении М.Ю. Лермонтова несёт на себе явственный отпечаток мировоззренческих и собственно эстетических исканий автора: он глубок, искренен, бескомпромиссен, откровенен в своих желаниях, прям и непреклонен в достижении поставленных целей, ≈ и поэтому зачастую безнравствен, с обыденной, житейской точки зрения (см. Янко, ╚ундина╩, Азамат, Казбич). Это очень точно соответствует традиционным установкам романтизма, характерной, чисто романтической апологии вечного бунтарства и столь же резкого неприятия плоского, филистерского, ╚цивилизованного╩, ╚слишком человеческого╩ мира. Но нетрудно заметить, что такого рода тип личности для автора романа далеко не идеал, т. к. он слишком ╚приземлён╩, его желания и цели подчинены тривиальным потребностям обыденного земного существования и обуславливаются его действенными, но примитивными законами: если тебя обманули ≈ отомсти, если кто-то проник в твою тайну ≈ убей его, если тебе что-то нравится ≈ добейся обладания любыми средствами и за любую цену (ср. в этом плане действия Азамата и Печорина); то, от чего зависит твоя жизнь, нельзя ни продавать, ни менять (Казбич и его Карагёз), но всё остальное, в том числе и сама эта жизнь, сила, сноровка, стоят денег, и продавать их надо подороже (недаром 15-летний Азамат ╚ужасно падок... на деньги╩, а бесстрашный Янко, вполне осознающий, что его прежнему хозяину теперь ╚уж такого удальца не найти╩, говорит: ╚...Кабы он получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул...╩ [1].
Т. о., М.Ю. Лермонтов, изображая народный характер и проводя излюбленное для романтиков противоположение между ╚дикарём╩, человеком, живущим по естественным законам ≈ законам собственного сердца, и человеком ╚цивилизованным╩, наделённым всеми достоинствами и недостатками ╚современной культуры╩ (контрабандисты, горцы, казаки ≈ ╚Фаталист╩, ≈ офицеры, в т. ч. и Печорин, ╚водяное общество╩), фактически интерпретирует их совершенно одинаково, делая основным объектом внимания не своеобразие национального (горцы ≈ русские) или ╚социального╩ характера (╚простые люди╩ ≈ ╚водяное общество╩), а именно специфику характера человеческого, точнее, общечеловеческого, универсального (интересно в этой связи замечание Печорина, что ╚в черкесском костюме верхом╩ он ╚более похож на кабардинца, чем многие кабардинцы╩: по сути, природа людей едина, а ╚костюм╩ ≈ всего лишь перемена платья на маскараде жизни). Все эти горцы, контрабандисты, те же казаки просты и откровенны в выражении своих чувств и желаний, они близки к природе (т.е. не только живут рядом с ней, но и подобны ей), ≈ и, как сама природа, они не умеют и не хотят лгать прежде всего самим себе [2], они столь же естественны и внеморальны (т.е. лишены постоянной морализующей рефлексии, мучительного анализа собственного внутреннего мира, что порождает неуверенность и слабость), как, например, таинственное, вечно волнующееся море (╚Тамань╩), могучие, неприступные горы (╚Бэла╩, ╚Княжна Мери╩) или столь же вечные и загадочные в своей недостижимости звёзды (╚Фаталист╩). Они внутренне цельны и сильны духом и телом, их суждения беспощадно логичны (╚... ≈ А если он утонет?╩ ≈ ╚Ну что ж? В воскресенье ты пойдёшь в церковь без новой ленты...╩ ≈ ╚Тамань╩), их любовь (Бэла) или ненависть (Казбич, ╚ундина╩) непреходящи и не признают полутонов ≈ а значит, и сострадания к ближнему (Азамат готов ради понравившейся лошади [3] обокрасть отца или тайно продать родную сестру; Казбич, любя Бэлу, не задумается убить её в критическую минуту [4], их страсти бешены и неистовы (╚...Как выпьет чихиря, так и пошёл крошить всё, что ни попало...╩ ≈ ╚Фаталист╩). Но эти люди готовы отвечать собой за свои слова и дела, чувства и желания; сделав выбор, они не ищут оправдания и не дают никому ≈ в т.ч. и себе ≈ пощады (Бэла, полюбив Печорина, только в предсмертном бреду упрекнёт его за то, что тот ╚разлюбил свою джанечку╩; казак, в пьяном неистовстве зарубившей Вулича, на все примирительные уговоры и апелляции к его христианской совести ≈ ╚Побойся Бога! Ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; ну, уж коли грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь!╩ ≈ ╚грозно╩ отвечает: ╚Не покорюсь!╩ [5]). Они живут честно (пусть даже и по своим обычаям) ≈ но и умирают тоже честно (ср.: ╚честные контрабандисты╩). И поэтому они ≈ прекрасны, как прекрасна ≈ вне зависимости от того, добро или зло несёт она человеку ≈ сама природа. Следовательно, они ближе к Истине, ближе к тому, что есть мир на самом деле и что на самом деле есть человек.
Но, с другой стороны, простая, чистая душа Максим Максимыч, несмотря на то, что он ≈ русский офицер, в какой-то степени член пресловутого ╚водяного общества╩, прекрасно понимает (и, по сути, оправдывает) этих людей, хотя и справедливо называет их ╚дикарями╩ за жестокость, лукавство, грязь и склонность к грабежу: ╚Конечно, по-ихнему он был совершенно прав╩, ≈ говорит он, повествуя о жестокой (и, добавим, бессмысленной) мести Казбича. Он точно так же, как и его противники, прекрасно приспособился к жизни в этих суровых местах и отлично разбирается в капризах местной погоды (переход через перевал ≈ ╚Бэла╩), он знает (и, что ещё более важно, соблюдает) местные обычаи (╚...Мы были с ним кунаки: нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин...╩), он знает язык местного населения (╚...Я хорошо говорю по-ихнему...╩), он так же отдаёт предпочтение оборванному удальцу, абреку, а не ╚мирному╩ обывателю (╚...Наши кабардинцы или чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь...╩ ≈ ср. его же отзыв о Казбиче: ╚Бешмет всегда изорванный, в заплатках, а оружие в серебре╩); он не прочь воспользоваться горскими боевыми уловками, коварными и жестокими, но эффективными (часовой по подсказке опытного штабс-капитана попросит гарцующего на лошади Казбича остановиться и тут же выстрелит в него).
Но есть и ещё одно качество, характерно роднящее русского офицера с местными жителями, ≈ то, что он давным-давно привык к окружающим его красотам, как и к свисту чеченских пуль (╚... ≈ Вы, я думаю, привыкли к этим великолепным картинам?╩ ╚...╩ ≈ ╚Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать невольное биение сердца...╩), он восхищается ими (╚...В сердцах простых чувство красоты и величия природы сильнее, живее во сто крат, чем в нас, восторженных рассказчиках на словах и на бумаге...╩), но совершенно не интересуется тем, что скрыто за ними, о чём свидетельствует прекрасная и жестокая природа (ср. признание Печорина: ╚Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озарённых южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утёса на утёс...╩ ≈ ╚Княжня Мери╩ или его же размышления о звёздах ≈ знаках нашей судьбы в ╚Фаталисте╩). Максим Максимыч ясно, трезво и прагматично воспринимает действительность (его повозка движется быстрее; он знает погодные приметы и умеет рассчитать время выхода и скорость движения к перевалу; он знает, как вести себя с местными жителями, и даже будучи приглашён на свадьбу к своему ╚кунаку╩, предусмотрительно заметит, где поставили лошадей, и вовремя исчезнет со ставшего опасным торжества ≈ ╚Бэла╩); его суждения просты, логичны и по-житейски понятны (╚... ≈ А всё, чай, французы ввели моду скучать?╩ ≈ ╚Нет, англичане╩. ≈ ╚А-га, вот что! ... да ведь они всегда были отъявленные пьяницы╩ ≈ ╚Бэла╩, ср. тж. его объяснение причин непонятного и безжалостного упорства в характере Григория Александровича ≈ см. прим. 5 ≈ или удивительного везения последнему в поединке с убийцей Вулича ≈ ╚Фаталист╩).
Но для главного героя лермонтовского романа (как, впрочем, и для самого автора) только лишь этого ≈ мало: ему мало просто жить, для него важно определить цель, смысл этой жизни (╚...Зачем я жил? Для какой цели я родился? А верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что чувствую в душе моей силы необъятные...╩ ≈ ╚Княжна Мери╩). В этой связи народный характер для М.Ю. Лермонтова становится лучшим, наиболее точным и эстетически совершенным проявлением универсально ╚человеческого╩ ≈ сущности человека вообще. Вот почему сходные страсти бушуют в душах представителей совершенно разных социальных и культурных слоёв, да и поступки их в сходных обстоятельствах удивительно похожи. Так Мери, как и Бэла, хочет, чтобы Печорин принадлежал только ей. Так Грушницкий, заметив, что Мери увлеклась Печориным, распространяет порочащие слухи о ней и о своём недавнем приятеле ≈ но ведь и Казбич, точно так же мстя другому человеку, убьёт женщину, которую, казалось, любил; тот же Грушницкий, опять-таки из чувства мести, не постесняется пойти на прямую подлость, вполне сопоставимую с разбойничьими ╚хитростями╩ и обратится к своему врагу со словами, достойными скорее какого-нибудь дикаря, абрека, а не офицера императорской армии: ╚Если вы меня не убьёте, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоём нет места...╩
В свою очередь Печорин ради удовлетворения собственных желаний (любви? любопытства? игры? ≈ он сам пытается понять) не остановится ни перед чем и ни перед кем (ср. Азамат), ибо он ≈ человек, такой же, как все эти горцы, контрабандисты, офицеры и казаки, представители ╚водяного общества╩ и обитатели грязных дымных жилищ, затерянных где-то в горах (╚Бэла╩): они одинаково несчастны, суетны и убоги, одинаково рабы своих страстей, одинаково далеки от Бога, от Истины и одинаково неспособны её понять (см. описание метели на перевале ≈ ╚Бэла╩: вечные могучие горы, неведомая сила, неземные бездны и выси, зовущая красота и сверхчеловеческое величие ≈ и убогая грязная сакля, в которой переживают непогоду местные жители, двое русских офицеров и их спутники). ╚Вот люди!... Все они таковы, даже самые добрые, самые умные!...╩ (╚Княжна Мери╩).
Т.о., народный характер ≈ категория, безусловно, активно присутствующая в творчестве М.Ю. Лермонтова. Однако он не связан с декларацией авторского эстетического идеала, а особенности его художественной реализации в романе ╚Герой нашего времени╩ позволяют говорить о далеко не простом ≈ а по сути дела, мало исследованном ≈ лермонтовском романтизме и как творческой методологии, и как, повторяя А. Белого, ╚миропонимании╩. В частности, принимая вполне справедливое отнесение лермонтовского творчества к романтическому типу, нельзя не обратить внимание на чрезвычайно критическое отношение самого М.Ю. Лермонтова к романтизму, по крайней мере в его ╚стандартных╩, общепризнанных формах: ведь Грушницкий ≈ типичный романтический герой (герой своего времени! ≈ ср. Онегин, Ленский), а ╚насмешливых лжецов несбыточные сны╩ относительно вышеназванных ╚детей природы╩ (как, впрочем, и о всём роде людском) окажутся безжалостно и насмешливо развеянными ╚под знойным солнцем бытия╩.
Примечания:
[1] Так что, очевидно, не одно только навязчивое любопытство Григория Александровича Печорина спугнуло ╚честных контрабандистов╩, но и прозаический материальный расчёт. Очень показательно также, как удалец Янко относится к самым слабым и беззащитным (а потому ≈ ненужным) членам своей шайки: он оставляет на произвол слепого мальчишку, а старухе велит передать, ╚что, дескать, пора умирать, зажилась, надо знать и честь╩.
[2] Печорин ≈ о Грушницком: ╚Он так часто старался уверить других в том, что он существо, не созданное для мира, обречённое каким-то тайным страданиям, что он сам почти в этом уверился╩. Не в этом ли самообольщении, по Лермонтову, причина театральной пошлости, лживости (в т.ч. и ╚романтической╩) современного мира (ср. стихотворения ╚Умирающий гладиатор╩, ╚Не верь себе╩ и ряд др.)?
[3] Монолог Азамата о Карагёзе в плане художественно-изобразительных и выразительных средств представляет собой, по сути, маленькое лирическое стихотворение (обращает на себя внимание даже ритмическая организация этого прозаического отрывка, характерные ╚цепевидные╩ сочинительные конструкции с повторяющимся союзом ╚и╩), в котором выражено всё безумное желание обладания ≈ но не женщиной, а прекрасной лошадью. Это поистине ╚роковая любовь╩ (╚Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с╩, ≈ говорит умный и наблюдательный Максим Максимыч). Любопытно, что и он сравнит красоту лошади с красотой женщины (╚...Вороная, как смоль, ноги ≈ струнки, а глаза не хуже, чем у Бэлы...╩), а Печорин уже осознанно, в отличие от простодушного штабс-капитана, констатирует: ╚...Порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело...╩, ≈ и решительно вторгнется в жизнь ╚честных контрабандистов╩: таинственная ╚ундина╩ будет влечь его не менее, чем Карагёз ≈ Азамата.
[4] Потому ли, что не желал, чтобы Бэла досталась другому, или же потому, что мстил человеку, виновному в похищении любимого коня? (╚Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он не догадывается что вы частию помогли Азамату?╩ ≈ предостерегает Печорина Максим Максимыч). Наконец, есть ещё одна версия, самая, очевидно, правдоподобная: Казбича настигает погоня, а его лошадь ранена ≈ естественно, русские офицеры первым делом бросятся к истекающей кровью Бэле (поэтому и удар ≈ в спину, не насмерть), и Казбич сможет-таки уйти. Жестокий дикарь думает лишь о собственном спасении, но, во всяком случае, расплачивается с Печориным той же монетой, используя для мести чужую жизнь.
[5] Это непреклонное до жестокости желание добиться своего, ╚непокорность╩ ничему, кроме собственных страстей, обнаруживается прежде всего в Печорине (ср. известное ╚Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь...╩), родня его не только с традиционным байроновским героем, вечным бунтарём-богоборцем (типа Каина, Дона-Жуана, Чайльд-Гарольда), но прежде всего с вышеупомянутыми ╚детьми природы╩: ради удовлетворения своих желаний Азамат не пощадит ни отца, ни сестру, Казбич также не задумается перешагнуть через чужую жизнь ≈ но ведь и Григорий Александрович обойдётся с той же Бэлой или Мери не менее жестоко, чем дикари и разбойники, и тоже ≈ из-за своей прихоти (поэтому и пристрастие Печорина к горскому костюму, сходство в нём с кабардинцами ≈ отнюдь не случайны). Максим Максимыч точно скажет о Печорине, хотя и не сможет понять истоки появления подобных характеров: ╚Таков уж был человек: что задумает, подавай; видно, в детстве был маменькой избалован...╩ (последнее, впрочем, не лишено оснований).
P.S. Все подчёркивания в тексте сделаны автором настоящей статьи.
